Главная
 

Message турецкому султану

15 июня 2001, 12:05
0
5

"Украинский режиссер Андрей Жолдак - мужчина до невозможности колоритный. Большой, шумный, с потрясающим в своей громогласности украинским прононсом. И прическа у него интересная: голова выбрита, на темечке чуть, а к плечу свисает длиннющая прядь. Одним словом - богема, хоть не отечественная, но все ж таки братская. Что не мешает режиссеру Жолдаку издеваться над нашей классикой", пишет в предисловии к интервью с известным украинским режиссером Андреем Жолдаком журналист Российской "Общей Газеты" Юнна Чупринина.

На этот раз - над чеховской "Чайкой", которую он ставит на сцене филиала МХАТа в рамках Театральной олимпиады под присмотром продюсера П. Каплевича и с помощью актеров Д. Харатьяна, Т. Друбич, Н. Колякановой, Ю. Рудберг, М. Мироновой и др.

- Извините, но вначале все-таки про прическу. Это что - остаточное явление вашей недавней постановки "Тараса Бульбы"?

- Моя прическа - дань моей родине. Я происхожу из древнего украинского рода Тобилевичей. В Петербурге, где я ставил "Три сестры", я даже афишу подписал "Тобилевич Четвертый". Сто лет назад жили три Тобилевича-брата, которые взорвали украинский театр. С их поры в нашей семье были сплошь интеллигенты, профессора, математики, я - первый, кто вновь обратился к театру. Наша семья всегда была очень закрыта, можно сказать, украинизирована. На вопрос "ты есть кто?" я с раннего детства отвечал "я есть украинец". И по-прежнему постоянно живу в Киеве, хотя мне уже стало узко в украинской среде, я вышел на уровень космополитизма.

- Почему же вы - человек мира - и впервые в Москве?

- Все как-то не складывалось. Но, на мой взгляд, в мире всего несколько театральных центров, городов, диктующих театральную моду. Париж, Берлин, Милан и, безусловно, Москва. Это факт, против которого не попрешь. Я учился в Москве, у Анатолия Васильева, учился в Варшаве у Занусси и Вайды, ставил по контракту в Париже. Недавно Васильев посмотрел мои спектакли "Тарас Бульба" и "Женитьба" и сказал: "Жолдак - ты не мой ученик". Это была лучшая похвала. А еще он сказал: теперь, чтобы продвигаться дальше, ты должен сделать большой спектакль в Москве. Постановка в Москве - прямое движение в театральную реку мирового театра. И мы поставили "Чайку" всего за 40 дней.

- Такой срок - рекорд даже для Европы?

- На европейскую постановку уходит 6-8 недель, но ведь в Москве я репетировал с двумя составами, а это в два раза тяжелее. В Киеве я однажды уже ставил двумя составами - "Трех сестер" - но работа продолжалась полгода. Кроме того, в Москве я столкнулся с совершенно другой школой актерского мастерства.

- Вы хотите сказать, что москвичи и киевляне - диаметрально противоположны?

- Я хочу сказать лишь то, что сам я работаю в совершенно не русском стиле. Русский актер привык быть соучастником спектакля, он должен понимать, что делает, оценивать предлагаемые ему обстоятельства. А я... Когда я работал в Париже, ко мне на кастинг привели актрис, снимавшихся у Годара. Я сказал: стойте там, поднимите руку, ногу, скажите реплику, а теперь пригнитесь и сыграйте то же самое правее. Для Запада такой подход нормальный. Там только в результате репетиций актер начинает понимать, для чего он делает то или иное движение. А в Москве не только я повлиял на актеров, но и они на меня. И в результате замысел значительно изменился...

- Изначально вы собирались ставить "Чайку": в первом акте - завязав актерам глаза, во втором - заклеив им рты, в третьем - привязав к стульям. Ссылаясь при этом на волю самого Станиславского. Дескать, он мечтал об эксперименте - отобрать у актеров каждое из средств выражения, чтобы заново понять их значимость, а потом, вернув все, дать новую свободу.

- Я ориентировался на мысли Станиславского 37-го года, когда он закрывался в комнате и никого не принимал. Он анализировал: МХАТа нет, учеников нет, система украдена, на улице террор. Одним словом - тотальный кризис. Мне кажется, в идеях Станиславского о лишении артистов средств выражения - большое будущее. Вот недавно ко мне приезжал один продюсер, предлагал набрать суперпластичных артистов и поставить очень известную пьесу в больших декорациях без слов вообще. Мне это кажется интересно - как шаг, как этап.

- Почему все же для такой важной для вас московской постановки вы выбрали именно "Чайку"?

- В этой пьесе впервые появилась реплика, очень значимая для русской литературы: "Нужны новые формы". До "Чайки" эта мысль никак не была оформлена.

- Вы поставили "Идиота", представив князя Мышкина реальным сумасшедшим, "Трех сестер" - поющими "Сталин - наша слава боевая, Сталин - нашей юности полет". Теперь вот добрались до "Чайки". Доколе собираетесь измываться над нашей классикой?

- К слову об "Идиоте", при постановке которого актер специально провел несколько дней в психиотрической лечебнице, постригся налысо. Когда такая полуобезьяна-получеловек прыгала по столам на сцене - в зале был шок. Так вот, мне в Москве уже намекают, что неплохо бы поставить эту пьесу здесь. А по большому счету, я из тех режиссеров, для которых театр - искусство авторское. Берется какой-нибудь "Король Лир", нанимаются три талантливых сценариста, режиссер, художник, группа, и они все вместе начинают придумывать спектакль. И те, кто на него приходят, интересуются моим взглядом на Шекспира. Как интересуются взглядом Кесьлевского на Чехова или Хамдамова на "Анну Каренину".

- Вы согласны, что для успеха такого подхода фигуры авторов и толкователей должны быть более-менее равновеликими. Я, скажем, вовсе не мечтаю узнать о том, что навеял Шекспир какому-нибудь Пупкину.

- Время отсекает Пупкиных. Да что там время, достаточно полгода! На Западе неудача в крупном проекте лишает режиссера будущей работы на несколько лет. Он просто не получит предложения от продюсеров. Но зато если ты делаешь что-то успешно, за тобой начинается охота, и в результате продается все, включая каракули, начертанные когда-то тобой на салфетках. Я понимаю, что то, что говорю, что ставлю, для Москвы может показаться непривычным. Что имеют право на существование режиссеры другого поколения, для которых театр - храм, а главная задача - донести до зрителя голос автора. Но я - другой. Ведь Чехов - Джомолунгма, а все мы - люди - далеко внизу. Проходит 100-200 лет, внизу кто-то барахтается, выбивается из сил, но горе от этого ни тепло ни холодно. Она стоит и будет стоять в веках. Если какой-то режиссер будет ставить Чехова, перекомпонуя, перемонтируя, в основе его проекта все равно будет лежать чеховская проблематика - это никому не помешает. Вот в Англии охотятся по миру за новыми Шекспирами, понимая, что в Лондоне не может существовать одна эстетика театра "Глобус", Шекспир должен быть поставлен по-разному именно на его родине.

- Но текст-то можно и не трогать. А ваша "Чайка" начинается с реплики Дорна: "Я - рыба". Это вы придумали?

- Да, я написал какие-то строчки про рыбу. Но болевые точки в спектакле, который я ставлю, совпадают с чеховскими, и это главное. Детали не так важны. У меня тут, кстати, случилась большая неприятность. Продюсеры убедили меня вырезать одну важнейшую сцену, говорят, шокирующая.

- На Украине это тоже возможно? Или там уже с вами смирились?

- На Украине я теперь режиссер number one. Хотя много чего было, и гнобили меня, и задвигали. Украинцы люди очень добродушные, но после стольких лет диктата они продолжают относиться к индивидуальности с опаской. А одно время говорили: Жолдак ставит только крупные проекты, с хорошими актерами и серьезным бюджетом. А это вроде каждый может. Как-то, после лишней дозы алкоголя, я не выдержал и сказал: "О'кей. Какой минимальный в Украине бюджет на спектакль и ближайший к Киеву город, где есть театр?" И уехал в темные Черкассы, где за 5 тысяч долларов с местными артистами поставил "Женитьбу" Гоголя. И этот самый дешевый украинский спектакль - я поставил его без единого слова - не прекращает ездить по международным фестивалям.

- Почему без слов?

- Режиссура должна двигаться вперед, нельзя зацикливаться только на слове, или только на движении, или исключительно на сюжете. Для меня театр - нечто среднее между театром и кино. А вы замечали, что в хорошем кино очень мало слов. Актеры настолько зажрались, настолько обмануты текстами, что просто тонут в них. Я хочу помочь им выплыть.

- Как вам, со стороны, видится московская театральная жизнь?

- Честно говоря, я мало что видел. Могу судить лишь по актерам, играющим у меня. Остается зашоренность. Не хватает другого взгляда на пьесу, на репетиции. Актеры сами по себе очень талантливы, но им тяжело закрепить форму, а существовать в форме вообще проблема. Может быть, мне это видно особенно, ведь я работаю только с формой - влево, вправо, поворот, нога, глаза. И еще в русском театре не умеют отточить спектакль до совершенства, никогда не хватает времени.

Недавно у меня появилась одна задумка, сумасшедший проект, возможно, удастся воплотить его с русскими артистами. Хочу поставить известную пьесу с репликами, действие которой будет происходить в собачьих питомниках: актеры будут репетировать и играть как собаки...

- Есть уже один такой Олег Кулик, представляющий себя собакой... Это уже, как говорила Аркадина, "что-то декадентское". И вообще, видите ли...

- Ну, бла-бла-бла... Пошло-поехало. Вот видите, как мне тяжело. Вы рассуждаете, как все русские актеры. Как только они начинают подобным образом разглагольсттвовать, я всегда объявляю перерыв. Философские размышления меня сбивают. Я ведь как работаю? Как транслятор. Я прихожу в зал, и у меня есть палочка, я ею взмахну и увижу экран, на котором - фильм, быстро меняющиеся кадры. Передавать их артистам надо очень быстро, иначе не успеешь. А как только возникают вопросы "почему" и "для чего", картинка просто исчезает. Так что разговоров я не люблю.
Если вы заметили ошибку, выделите необходимый текст и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить об этом редакции.
powered by lun.ua

Корреспондент.net в cоцсетях